Один из лучших отечественных поэтов, он прошел Сибирь и ГУЛАГ, не писал более 20 лет — но потом все же смог вернуться. История Дубовки
31 августа 2026 в 1788152400
Франак Дубковский / «Зеркало»
Многие привыкли смотреть на классиков беларусской литературы через призму школьной программы. А она, к сожалению, обычно ограничивается общими фразами о «таланте» и «знаменитых произведениях» и краткими сведениями из биографий. Без большого интереса понять, почему именно этих людей считают знаковыми фигурами для нашей культуры, сложно. «Зеркало» исправляет это в проекте «Внеклассное чтение». В нем мы по пунктам объясняем, чем тот или иной писатель заслуживает вашего внимания, и доказываем, что беларусское можно любить не только за то, что оно свое, а еще и за то, что это действительно круто. Мы уже рассказывали про Владимира Короткевича и Ивана Мележа, Максима Богдановича и Василя Быкова, Янку Купалу и Якуба Коласа, Максима Горецкого и Кузьму Чорного, Максима Танка и Михася Стрельцова, Янку Брыля и Алеся Рязанова, Янку Мавра и Рыгора Бородулина, а также Змитрока Бядулю. Герой этого текста - Владимир Дубовка.
1. Стал литературным лидером 1920-х и «руководил» из-за границы
Литература не спорт, понятие «лидер» в ней довольно условное, но есть творцы, определяющие развитие литературного процесса. В 1920-е таким человеком был Владимир Дубовка. Ирония в том, что в основном делал он это из Москвы, где ему довелось работать.
Дубовка родился на территории современного Поставского района. Долгие годы считалось, что в 1900-м, пока его не омолодили на год, найдя метрические книги. В 1915-м, пока шла Первая мировая война, учительскую семинарию, где он учился, эвакуировали на восток. После получения диплома Владимир работал учителем, служил в Красной армии, а в 1921-м поступил в только что открытый в Москве Высший литературно-художественный институт, который создал и возглавил выдающийся российский поэт-символист Валерий Брюсов. Параллельно Дубовка работал в Кремле ответственным секретарем представительства Беларуси при советском правительстве, а также редактором официальных изданий, в которых по-беларусски печатались законы, принятые в Москве.
Таким образом, постоянно в Беларуси Дубовка после Первой мировой уже не жил - чуть ли не единственный из отечественных классиков ХХ века. Но часто бывал наездами в Минске и стал неотъемлемой частью беларусской культурной жизни.
В 1923-м при его деятельном участии было основано литературное объединение «Маладняк». Дубовка регулярно выступал на съездах этой организации, на заседаниях ее многочисленных региональных филиалов, озвучивал позицию ее руководящего органа - Центрального бюро. Но это было все же не столько литературное, сколько общественно-политическое, культурно-просветительское сообщество. Писателей, ставивших перед собой серьезные творческие цели, это не устраивало, поэтому в 1926-м их часть вышла из «Маладняка» и создала «Узвышша». Дубовка был в руководстве и стал его фактическим лидером.
Члены этого объединения делали ставку на совершенство художественной формы. Образцом, на который они ориентировались, была «паэзія чыстай красы» уже тогда покойного Максима Богдановича.
Паляжам мы, і вецер нашы косці
паточыць, пылам над лясамі разнясе.
А ўсё ж ткі мы шукаем прыгажосці,
штодзённа кленчым мы сваёй красе.Яны ў гаях, крыніцах гаманлівых,
у шуме-гомане лясных азёр,
у моры збожжа на палетках-нівах;
красой уквечаны увесь прастор…Фрагмент стихотворения В. Дубовки «Паляжам мы», 1925
Отличительная черта поэзии Дубовки - безупречный, живой, интеллигентный и утонченный беларусский язык, автор владел им виртуозно и во всей полноте.
Журавінамі плача восень,
апавіўся тугою абшар.
Я не ведаю, можа, здалося, -
надзвычайна баліць душа.Апавіўся тугою абшар,
а верасень сэрца нявечыць.
Надзвычайна баліць душа,
быццам цісне цяжар адвечны.А верасень сэрца калечыць
пальцамі жоўтых кляновых лістоў.
Той цяжар непазбыўны адвечны
галаву схіляе на дол.1923
«Пра мову Уладзіміра Дубоўкі, асабліва ранняга, трэба пісаць асобнае даследаванне. <…> Яна ўвабрала ў сябе і сівярок ("сівер" - резкий северный ветер. - Прим. ред.), і мерную спякоту, і азёрнасць», - писал Рыгор Бородулин. Поэт действительно необычайно тонко передавал природу.
Пальцы жоўтых кляновых лістоў
мкнуцца восень схапіць за шыю.
Не парушаць яе хараство,
не парушаць лісты залатыя.Клён у вокны забразгатаў,
адгукнулася каняю рэха.
Месяц рваў арэхі з куста,
раскідаў над сусветам арэхі.Яны ў воўне блакітнай ляглі,
сумавала ў даліне ляшчына.
Летуценні не змерклі ў галлі,
летуценняў згасіць немагчыма.Расцярушацца ў далі і ўвысь,
каб нагадваць аб светлым над чорным.
Ці таму, што сумуюць журавы,
ненасытна свіргочуць жорны?..Ліставея не моўкне, шуміць
ад вясны да вясны на прасторах.
Поверх стрэх і муроў камяніц
я пабачыў яе учора…Дзесь далёка галосіць сава,
небакрай апракінуўся жалем.
Людзі любяць душу прасаваць,
калі гэта душа чужая.1925
Хрестоматийным и одновременно пророческим стало стихотворение Дубовки 1925 года, в котором упоминался чернобыль, то есть трава полынь. Тогда это слово не имело дополнительного смысла, но через 61 год стало символом катастрофы - аварии на АЭС, после которой радиацией «заросла» половина Беларуси.
О Беларусь, мая шыпшына,
зялёны ліст, чырвоны цвет!
У ветры дзікім не загінеш,
чарнобылем не зарасцеш.Пялёсткамі тваімі стану,
на дзіды сэрца накалю.
Тваіх вачэй, пад колер сталі,
праменне яснае люблю.Ніколі пройме з дзікім ветрам
не развіваць дзявочых кос.
Імкнешся да Камуны Свету,
каб радасць красавала скрозь.Варожасць шляху не зачыніць:
у перашкодах дух расце.
О Беларусь, мая шыпшына,
зялёны ліст, чырвоны цвет!
Кроме того, «зялёны ліст, чырвоны цвет» сегодня читается как отсылка к советскому и современному государственному флагу, но тогда, в 1925-м, этого флага не существовало - он появится только в 1951-м. В результате наслоения этих смыслов, а также брутальной образности и лексики «дзіды сэрца, колер сталі, пройма з дзікім ветрам, варожасць, перашкоды» стихотворение, которое якобы писалось о светлом (советском) будущем страны, звучит довольно зловеще. Возможно, это не было случайностью, так как для этого поэта в принципе характерна тонко продуманная образность.
2. Реформировал беларусскую поэзию, придумал новые слова и буквы
«Я толькі Дзяржавін; ты - Пушкін», - сказал Янка Купала при первой встрече с Владимиром Дубовкой. Речь шла о российских классиках, второй из которых пришел на смену первому. Именно Дубовка, который был младше Купалы почти на 20 лет, мог сменить его на поэтическом троне. Однако жизнь, сломанная репрессиями, сложилась иначе. Тем не менее за десятилетие (от первой публикации в 1921-м до ареста в 1930-м) Владимир успел необычайно много.
Во-первых, Дубовка обновил жанровые формы и усложнил их. Среди его наследия - стихи с примечаниями, предисловия в стихах и прозе, лирическая исповедь, диалоги-споры между автором и читателем, между самими героями (лирик и математик в поэме «I пурпуровых ветразей узвівы», пассажир и кондуктор в поэме «Штурмуйце будучыні аванпосты!», обе 1929 года). Вот, например, как выглядело стихотворение с примечаниями. Поэт пишет:
Ізноў шумяць і шастаюць кляновыя лісты
над галавою,
далавах.
Павевы невыказнае асенняй пекнаты
прынеслі радасць з непакоем,
у адцвітанні маладое.
Кляновыя лісты ізноў трымаю я ў руках.
После слов «у руках» - сноска, как в научных исследованиях. Только здесь - поэтическая. Внизу страницы читаем:
Калісьці… Так пачаць заўвагу
пра сэнс лістоў кляновых варта.
У гэтым слове браў адвагу
для паступовасці упартай.
Калісьці - слова дарагое!
Як многа згадвае «калісьці»!
Жыццё мінулае, другое
шуканні сонечнага выйсця…
Кроме того, Дубовка стоял у истоков создания беларусской комбинированной поэмы, которой свойственно объединение разных стилей и жанров. В поэме «Камбайн», одной из последних перед репрессиями и вынужденным молчанием, он ввел в структуру фольклор (сказки, легенды), заметки, письма, переводы классических произведений (например, Пушкина и Байрона), что не было характерно для строгого канона поэмы. Эта характеристика присуща и двум упомянутым поэмам («I пурпуровых ветразей узвівы», «Штурмуйце будучыні аванпосты!») - вместе они, по мнению исследователей, образуют своеобразную трилогию. В целом он обогатил беларусскую литературу чертами модерна и авангарда, которые органично сочетались с классическими традициями, заложенными предшественниками.
Во-вторых, Дубовка пользовался беларусским языком со свободой художника и умением мастера, работающего точным, очень чутким инструментом. Он ввел в употребление множество слов. Некоторые придумал сам: «летуценне», «адлюстроўваць», «ажыццяўленне», «мэтазгодна», «мілагучны», «дабрабыт», «цемрашал». Некоторые взял из диалектов - и через его произведения они прижились в литературном языке: «апантаны», «наканаваны», «нелюдзь», «пройма», «петраць», «агораць», «ашчаперыць», «водар», «дойлід», «збочыць», «знічка», «імклівасць», «непрыдатны», «талака». Большинство и не подозревает, что эти яркие, но такие привычные беларусские слова не были с нами всегда и их сегодняшняя роль - заслуга конкретного человека.
В-третьих, в 1928-м Дубовка создал новые буквы вместо «дз» и «дж» (на изображении выше) - они использовались в номерах журнала «Узвышша». Аргументы были следующие: «Эти буквы являются экономными в печати, легкими для восприятия, а сама идея их создания не вызвала противоречий ни с чьей стороны». Однако во время репрессий издание отказалось от этих новаций. Также поэт предлагал ввести букву ϊ для передачи сочетания й + і (ϊхні, ϊм, ручаїна), а русскую букву ё по той же логике - она обозначает звуки й + о - заменить на ö (öн, цöплы, вöска).
3. Стал выдающимся лирическим поэтом
Выдающиеся лирические поэты известны не только произведениями, но и именами людей, которым они их посвятили. У Петрарки была Лаура, у Данте - Беатриче. Имя Янки Купалы ассоциируется с Паулиной Медёлкой, хотя трудно сказать, сколько в фактах, приведенных в ее мемуарах, правды, а сколько фантазии. По мнению исследовательницы Анны Северинец, настоящего лирического поэта из Дубовки сделала любовь к Анастасии Марковой - Нале, как он ее называл.
Цягнiк cпяшaўcя, caкaтaў мapкoтнa,
цягнiк cyмлeннa мepaў кiлaмeтpы.
Ha ўзгopкy, бaчылi yce пpaз вoкны,
кaлiнa кpacaвaлa белым цвeтaм.
Haвoдля дзeўчынa ў кyжэльныx шaтax
мaю дapoгy шчacцeм вышыць выйшлa.
I пaд шaтpoм, зялёным i бaxмaтым,
зacтылa ў млявacцi нa ўзвышшы.
I xapacтвo icтoтy aгapнyлa,
кaлiнa бeлaя… нявecтa мaлaдaя…
Пpaз вoкaмгнeннe з гoмaнaм i гyлaм
дaлeчыня aд вoч яe cxaвaлa…
I cкapдзiццa нямa кaмy, ды дзe тaм:
цягнiк iмкнyўcя ў нeбacxiл, y дaлi.
Kaлiнa кpacaвaлa бeлым цвeтaм,
каліну звалі тую: Наля… Наля…1926
«Вядома, не Лаўра і не Беатрычэ. Дваццатае стагоддзе - зусім іншыя сюжэты. Дубоўка і Наля сустрэліся ў 1925-м, і гэтая прыгожая гісторыя кахання працягвалася нешта каля года», - рассказывала Анна Северинец, имея в виду в том числе то, что итальянские поэты воспевали своих возлюбленных десятилетиями. В 1926-м Наля уехала в Ленинград. Дубовка долго не забывал ее, хотя в его жизни появилась другая муза.
Ею была Мария Кляус, на которой поэт женился в 1928 году. Как и Наля, Мария стала символом поэзии Дубовки - другие романтические увлечения у него если и были, то имен не сохранилось. Образ жены реже встречается в стихах Владимира, чем образ Нали, что неудивительно: счастливая любовь куда меньше вдохновляет на лирические шедевры, чем несчастливая, с горечью расставания.
Калі вусны шапталі - не трэба! -
дык у вачах свяцілася - любы, імкніся…
І ў вачах было вечна палкае мора і неба:
у нязмерных глыбінях нязмерныя высі.А калі паспляталіся сцені,
зоры ў небе і моры вянком завіліся.
Над зямлёю тады летуценні жылі ў летуценнях:
у нязмерных глыбінях нязмерныя высі.І ў той час, што не знае падобных,
ў захапленні і месяц на хмарах спыніўся.
Векавечныя тайны ў адзін знітаваліся подых:
у нязмерных глыбінях нязмерныя высі.А калі рассыпаліся зоры,
што звіваліся ў небе і моры калісьці,
даляведныя вочы праменілі шчасце і гордасць:
у нязмерных глыбінях нязмерныя высі.1926
Но именно с Марией Владимир прожил всю дальнейшую жизнь (она пережила его на четыре года и умерла в 1980-м). Мария отправилась с ним в ссылку, поддерживала с ним связь, когда он был в лагере, поехала с ним на вечное поселение в Сибирь. Родила ему единственного сына - сразу в год свадьбы. Того назвали Ольгердом. Хотя Дубовка признавался в личном письме другу Адаму Бабареко, что подумывал об имени «Наль».
С бывшей возлюбленной Владимир больше никогда не встречался. Перерабатывая в 1960-х свои ранние произведения для «Избранного», он убрал имя Нали из стихотворения, которое цитировалось выше. Последняя строка «Каліну звалі тую: Наля… Наля…» теперь звучала: «Пялёсткі следам ціха абляталі». В 1970-м Наля увидела в магазине книгу Дубовки и написала ему письмо. Но тот только прислал поэтические сборники, о которых она просила, и не стал поддерживать контакт.
4. Протестовал против диктатуры и ни на кого не дал показаний
В 1920-е в БССР еще проводилась политика беларусизации (расширение сферы употребления родного языка, продвижение национальных кадров и т. д.). Но республика находилась под полным контролем Москвы, там не спешили возвращать Беларуси аннексированные восточные территории. В 1926-м в Вильно в одном из журналов было опубликовано стихотворение под названием «На ўшанаванне новага падзелу беларускай зямлі». Вместо имени автора был только неизвестный псевдоним - Янка Кривичанин. В стихотворении были такие строки:
На нашым карку торг спраўляе смела
Масква з Варшавай, з Рыгай і Літвой,
І наша змучанае катам цела
Штогодна новай кроіцца мяжой.
Масква сусвету вушы прашумела
Пра самавызначэнне аж да зор.
Смаленск дзе? Невель? Гомель дзе падзела?
Стварыла гомельскі ганебны калідор.
Все три города тогда отошли России. Гомель вернули Беларуси в том же году, а Смоленск с Невелем так и остались по другую сторону границы.
Советские спецслужбы начали искать автора и выяснили, что стихотворение напечатано на печатной машинке, в которой сломана буква «р». Такая же принадлежала постоянному представительству БССР в Москве, где и работал Дубовка. Это было не единственное его политическое высказывание.
Ты ўважаеш, што культура ходзіць
у портках ката слаўнае Камуны
Парыскае, у портках Галіфэ?<…>
Не веру я у гэткія акрасы:
я ненавіджу іх, змагацца буду!
Это цитата из поэмы «І пурпуровых ветразей узвівы». Позже, уже после ГУЛАГа, знакомая спросила автора, о Сталине ли он писал. Тот ответил утвердительно. Галифе были одним из знаковых элементов образа советского диктатора.
В конце 1920-х Дубовку начали травить в печати. Он попросил защиты у одного из крупных партийных чиновников. Тот был готов помочь, но при условии, что поэт начнет писать по-русски. Владимир отказался. Все закончилось арестом в 1930 году по делу «Союза освобождения Беларуси». По нему проходило более 100 представителей национальной элиты, интеллигенции, но на самом деле такой организации не существовало - дело было сфабриковано спецслужбами для зачистки «антисоветских элементов».
Дубовка отказался подписывать постановление о заключении под стражу и обвинение. Во время следствия из него смогли выбить только одно небольшое свидетельство без единой фамилии. К сожалению, некоторые другие беседовали со следователями очень активно и подписывали все показания, благодаря которым большинство фигурантов было репрессировано.
Владимира Дубовку приговорили к пятилетней ссылке из Беларуси в Сибирь, в город Яранск Кировской области России. Находясь в Бутырке и ожидая этапа, поэт переводил «Шильонского узника» Байрона.
Спрадвечны дух! Не знаючы акоў,
Зіхціш ты, Воля, найясней з-за крат.
У сэрцах там пачэсны твой пасад,
Там незгасальная к табе любоў.І хоць тваіх зняволілі сыноў,
Забралі ў змрочны, падзямельны лёх, -
З іх мук Айчына йдзе да перамог,
Ты ўзнімеш крылы ў першым ветры зноў.
Чудом в той же камере оказался критик Адам Бабареко, его друг по объединению «Узвышша», который переписал этот перевод. Оригинал Дубовки пропал, но сделанная копия уцелела. Как гимн беларусским репрессированным воспринимается и стихотворение поэта, написанное в начале 1930-х.
Забраны ў няволю з Забранага Краю,
Узяты за краты з спустошаных хат…
Для нас пачалася часіна ліхая,
Мой родны, мой бедны пакрыўджаны брат.Жыве наш народ, як гарох пры дарозе,
Прасвету не бачыць у гэтым жыцці:
Учора на працы, сягоння ў астрозе,
А заўтра за працу ў выгнанне ісці…<…>
Мы знаем: за волю змагацца нам трэба,
Мы знаем: змаганне наш край не міне!
Ніколі й нідзе Беларусь не загіне,
Ніколі й нідзе Беларусь не памрэ.
Ні ў тундрах, ні ў клятай паўночнай краіне,
Ні ў дзікім прыгоне - маскальскім ярме!
В 1935-м срок ссылки закончился, но ее продлили на два года. Владимир эти годы провел в Чебоксарах и там же в 1937-м был арестован снова. При этом забрали вторую часть поэмы «І пурпуровых ветразяў узвівы» и перевод «Чайльд-Гарольда» Байрона. Где эти рукописи, до сих пор неизвестно. Самого же Дубовку на десять лет отправили в ГУЛАГ. Все его книги в беларусских библиотеках приказали уничтожить.
В 1942 году Ольгерд, 14-летний единственный сын Дубовки, погиб: играя с детьми, он подорвался на брошенном военном снаряде.
Когда поэта по окончании нового срока освободили, ему не разрешили вернуться ни в Беларусь, ни в привычную ему Москву. Дубовка выбрал Грузию и поселился в городе Зугдиди, в 25 км от моря.
Но долго пожить в спокойствии и теплом климате не довелось. В 1949-м его как бывшего заключенного (просто на основании этого факта) отправили на «вечное поселение» в Сибирь - такая судьба тогда постигла и многих других бывших узников ГУЛАГа. Дубовка оказался в поселке Почет Красноярского края.
«Калі ты жывеш і ў цябе ёсць нейкія прынцыпы, тваё жыццё складаецца як сюжэт - і ты з яго не можаш саскочыць. Не мог саскочыць, напрыклад, Максім Багдановіч. Купала не мог. Колас мог. <…>. Дубоўка таксама жыццятворца. Калі ты свядомае жыццё жывеш і яшчэ пісьменнік, філолаг, гісторык - гуманітарый, карацей, - ты сябе ўбудоўваеш у логіку сусвету (ясна, што гэтая логіка шмат у чым твая, але асабіста ты думаеш, што гэта логіка сусвету). Тады ты проста апынаешся там, дзе ты мусіш быць. 27 гадоў Дубоўку ў лагеры - гэта (гучыць цынічна ці жорстка) тое, што ён мусіў прайсці, інакш бы не быў Дубоўкам. Што, ён мог быць Глебкам? Ці Кучарам (то есть приспособиться и писать доносы. - Прим. ред.)? Не», - отмечала писательница Анна Северинец.
Во время своих заключений и ссылок Дубовка работал штукатуром, каменщиком, маляром, столяром, иногда юрисконсультом, экономистом, бухгалтером. С 1937-го, когда отобрали рукописи произведений, поэт больше ничего не писал.
5. Смог вернуться в литературу через десятилетия
Ни одна зима не вечна. В 1953 году умер Иосиф Сталин, и массовые репрессии сразу прекратились. Медленный переход от тоталитаризма к авторитаризму позволил узникам ГУЛАГа выйти на свободу.
В 1958-м Дубовку полностью реабилитировали. Он выехал из поселка Почет и вернулся в Минск, думая остаться там на постоянное жительство. Им с женой пообещали квартиру, а до этого поселили в гостинице, которая находилась напротив нынешней гостиницы «Минск».
«Акно гэтага пакойчыка выходзіла на двор Пішчалаўскага замка, славутай турмы на вуліцы Валадарскага, і глядзелася якраз на вокны той камеры, дзе тады, у 1930-м, Уладзіміра Дубоўку трымалі і катавалі ледзь не штодзень, дамагаючыся прызнання ў антысавецкай дзейнасці. Пасялілі яго там вядома чаму, каб не забываў… - вспоминал критик Ванкарем Никифорович. - Дык вось, жыве ён з жонкай у гэтым пакойчыку месяц, другі, трэці, ніякай кватэры не даюць, Дубоўка ходзіць да начальства, да Броўкі і Глебкі, што кіравалі тады Саюзам пісьменнікаў, але вынікаў няма. Каля дзевяці месяцаў пражылі яны з Марыляй Пятроўнай у гэтай гасцініцы, потым сабраліся і паехалі ў Маскву».
В конце концов паре дали небольшую квартиру на окраине российской столицы, где они и прожили до смерти.
Дубовка был не единственным отечественным литератором, вернувшимся из ГУЛАГа. Из его друзей по объединению «Узвышша» повезло Язэпу Пуще, из других писателей, арестованных по делу «Союза освобождения Беларуси», - Михасю Громыке и Ничипору Чернушевичу. Хватало и освобожденных творцов, брошенных за решетку в другие волны репрессий. Но из них всех именно Дубовка был поэтом первой величины, живым классиком беларусской литературы - и притом вынужденно молчал более двух десятилетий, не написав за это время ни строчки.
После освобождения он оказался в новом мире: изменилась литература, жизнь. Изменился и сам Дубовка. С собой из ссылки поэт привез столярный инструмент. «На возможное будущее», - отмечал поэт Рыгор Бородулин. Бывший бесстрашный лидер, Дубовка стал осторожным и рассудительным. Не захотел делиться с бумагой обстоятельствами своего заключения, держал этот опыт в себе. Поэт боялся включать в двухтомник избранных произведений отдельные стихи, которые в 1920-е критиковали в идеологическом плане. А когда этот двухтомник вышел в свет, автор помчался в Минск, чтобы проверить, в порядке ли редактор, так как боялся, что того арестуют за публикацию.
Тем не менее Дубовка писал, и писал много: новые стихи, сказки и повести для детей (в повести «Жоўтая акацыя» было зашифровано размышление о судьбе «Узвышша»). А еще поэт настойчиво стремился вернуть читателям свои прежние произведения, которые оставались под запретом, и придумывал для этого виртуозные комбинации.
«У шасцідзесятых ён апублікаваў у газеце "Голас Радзімы" артыкул "Да новых даляглядаў". Артыкул бадзёры і чырвонасцяжны, як і ўсё ў тагачасным друку <…>. Так, прызнаецца паэт, быў час, калі я сумаваў і пісаў зусім упадніцкія рэчы. Вось такія, напрыклад, - і цытуе свой сібірскі, гранічна шчыры, горкі верш пра трагедыю рэпрэсаванага паэта, у якім прызнаецца: "пакрышаны талент і рыфмы". А потым прыйшлі таварышы - працягвае бадзёрым тонам Дубоўка, - і мы з імі ўсё гэта перарабілі, і цяпер ніякага ўпадніцтва. Скажыце, што гэта, як не перамога паэта, які ўмудрыўся шляхам нескладаных хітрыкаў апублікаваць у цэнтральным друку катэгарычна "непраходны" верш, ды яшчэ і пасмяяцца з "таварышаў"?» - писала Анна Северинец.
Занимался Дубовка и переводами. Его несомненным успехом стали переводы сонетов Шекспира, поэм «Бронзовый век» и «Каин» Байрона. «Я іх (сонеты. - Прим. ред.) пачаў перакладаць 24 кастрычніка - гэта дзень нараджэння майго нябожчыка-сына. А скончыў 19 снежня - гэта дзень нараджэння бацькі майго. Гэта 56 дзён, але вы ўлічыце, што гэта тры нормы, бо я працаваў па 22 гадзіны, а спаў па 2 гадзіны», - рассказывал он в одном из писем.
«Сам выбар тэкстаў для перакладу быў сімвалічным і многае падказваў у стаўленні пісьменніка да рэчаіснасці 1960−70-х гадоў. Асабліва красамоўна гучаў у гэтым кантэксце пераклад 66-га санета Шэкспіра», - отмечала литературовед Ирина Богданович.
Стамлёны ўсім, я лепш сустрэў бы смерць,
Чым занядбаных бачыць жабраванне,
І здзек пустапарожнасці цярпець,
І найчысцейшай праўды зневажанне,І бачыць пыху ў залатых страях,
І цноту, згвалчаную хіжай сілай,
І для бязглуздасці пачэсны шлях,
І моц, якую немач паланіла,І мастакоў нізкапаклонны зброд,
І недарэк мастацтвазнаўцаў з імі,
І ісціну, якой затулен рот,
І зло, што верхаводзіць над усімі.Стамлёны ўсім, сумую па труне.
Ды як жа друг мой будзе без мяне?
В 1962 году Дубовка получил за книгу поэзии «Палеская рапсодыя» премию Янки Купалы - главную беларусскую литературную награду того времени. В этом факте, в том, что автор дождался ее, была своя высшая справедливость.