За последние шесть лет Александра Дикан дважды начинала жизнь в новой стране. Осенью 2020-го после задержания мужа — IT-менеджера компании PandaDoc Виктора Кувшинова — они с сыном уехали в Киев. А позже — в Лиссабон: сюда она уже прилетела не только с ребенком, но и с супругом — тогда уже экс-политзаключенным. Здесь семья обзавелась домом и стала привыкать к португальской размеренности, с которой у Саши долгое время не случался коннект. В преддверии осени и свойственной ей меланхоличности «Зеркало» предложило Александре поговорить «за жизнь», а точнее, о том, почему так сложно найти свое место в большом мире, когда домой вернуться нельзя.
Александра Дикан в Беларуси основала центр по продвижению прав женщин «Ее права», который в 2021-м был ликвидирован. Замужем за экс-политзаключенным Виктором Кувшиновым. Супруги растят двух сыновей — Родерика и Яна.
«За этот год я подокрепла и стала чувствовать: эта земля нас приняла»
В солнечную Португалию семья Александры улетела серой осенью 2021-го. Первые три года они провели в Лиссабоне, а потом переехали в город Мафра, что в 30 минутах от столицы.
— И вот пока мы здесь. Все хорошо, — отвечает Александра.
Перед интервью мы договариваемся: говорить будем в основном только о ней.
— Год назад в Instagram вы писали, что за время жизни в эмиграции найти свое место пока так и не получилось. Изменилось ли что-то с тех пор: стала ли Португалия для вас по-настоящему новым домом?
— Да, кстати.
— Неожиданно. Помню, в одном из постов вы делились мнением, что это страна «на любителя», и, как поняла, у вас с ней не случился коннект.
— Осенью будет пять лет, как мы здесь. Я много где была и много где жила. И по всем рациональным признакам Португалия — очень классная страна. Она открыта для мигрантов, тут добрые люди, очень любят детей и глубоко уважают всех, кто их растит. Семья и дети для них — одна из самых огромных ценностей.
Мы еще застали законы, когда те, кто родился здесь, автоматически получали гражданство (например, если хотя бы один из родителей-иностранцев год проживал тут законно. — Прим. ред.). Теперь это изменили. Но наш Ян (в 2023-м в семье появился второй сын. — Прим. ред.) — португалец. Когда пришли подавать документы ему на паспорт, сотрудница службы, где их принимали, сказала: «Большое спасибо, что родили португальца. Вы увеличиваете нашу популяцию».
Это с одной стороны. С другой… На уровне энергии, несмотря на солнце и очень приятную обстановку, я шучу, что Португалия — это такой рехаб. Сюда можно приехать, чтобы отойти от всего и восстановиться, а потом отправиться куда-то, где опять в бой.
Я экстраверт, заряжаюсь от мира, людей вокруг. А здесь, наверное, у меня не было такой возможности. Тут такая атмосфера, куда можно на пенсии приезжать, селиться возле океана, чтобы любоваться природой и попивать сангрию. Местная расслабленность не располагает к достижению каких-то целей. Но это лично для меня (улыбается). У многих тут иное мнение.
Хотя за этот год я подокрепла и стала чувствовать: эта земля нас приняла. Теперь мне здесь уютнее, многое уже не бесит. Например, их медлительность. Возможно, пришел период принятия, и португальцы со своими подходами стали мне как родные.
— И все же не думали о переезде в новую страну?
— Не знаю, пока мы здесь. После всех событий мы ничего не планируем. Точнее, у нас горизонт планирования — год. Когда нам надо весной вносить сыну в школе оплату за следующий год, понимаем: если рассчитываемся, значит, остаемся. И все.
— Как думаете, почему так сложно найти страну для жизни, если в свою не можешь вернуться? Ведь перед тобой, считай, открыт весь мир.
— Наверное, это горе от ума (улыбается). Чем дольше живешь, тем больше появляется вводных и знаний. Мне кажется, проще всего, когда тебе 20, везде пожить, посмотреть и где-то остановиться. Потому что потом начинается: дети, школы, жилье, цены, погода. Сравниваешь, что и как.
Думаю, у нас основная ошибка была в том, что мы сразу переехали в Португалию. Тут мы узнали, что такое жить с хорошей погодой, когда объективно много солнца. После этого очень сложно выбрать, где бы еще остановиться (улыбается). Нам, например, нравятся Нидерланды, но там ужасная погода по сравнению с Лиссабоном. А еще мне очень близка Варшава, но мы туда приехали зимой и не поняли, что происходит. Просыпаешься — сумерки, выходишь на улицу в три часа дня — уже темно.
— В случае, когда у людей есть деньги, искать свое новое место в этом мире проще?
— Не знаю, я бы не сказала. Наоборот, тут еще появляется пункт про налоги. Начинаешь думать, где рациональнее жить в плане налога (улыбается).
Мне кажется, деньги не имеют никакого отношения к тому, чтобы найти место, где тебе хорошо. Знакома с людьми, которые без особых финансовых возможностей переезжают в разные страны, ищут себя и находят, где им классно. А деньги — это уже вторично. Может быть, вы со мной не согласитесь, но у меня какие-то такие ощущения.
«Когда успокоилась, расслабилась — жизненный ресурс закончился»
— Как эти шесть лет с 2020 года изменили вас и вашу семью?
— Мне кажется, это были шесть лет взросления — серьезного, настоящего. И я очень благодарна этому опыту. Говорю только за себя. Меня это сильно повзрослило. Поняла, что стала на мир по-другому смотреть и относиться к людям иначе. Надеюсь, лучше. Очень много важных выводов для себя сделала.
— Расскажете?
— Раньше почему-то у меня фокус был заточен на «это плохо, этот вот такой нехороший». В период 2020—2021-го, чтобы выжить и сохранить психику, кожей почувствовала: надо перекалиброваться на позитив — стараться замечать хорошее. Любое событие, даже иногда в моменте отрицательное, через год или пять может показаться важным и что оно было в плюс.
— Какой момент за эти шесть лет был для вас самым сложным?
— Наверное, когда после освобождения Виктора семьей переехали в Португалию. У меня начался какой-то отходняк. До этого организм находился в состоянии стресса и двигался на адреналине. Когда успокоилась, расслабилась — жизненный ресурс закончился. Так длилось, наверное, год-полтора. Знаете, есть люди — гиверы (те, кто отдает больше, чем получает. — Прим. ред.). Я такой человек. Если с кем-то встречаюсь и у меня есть силы, я много раздаю, скажем так, внутренне. А тут у меня случилось состояние, когда никто и ничего не нравится.
Только потом поняла: это был кризис, который совпал с беременностью, родами, кормлением, переездом. Много активных событий наложилось. И только, наверное, когда завершила грудное вскармливание и начала нормально спать, почувствовала: я к себе возвращаюсь.
— В мае 2022-го вы написали трогательный пост о том, что не стало вашего папы. Как вы об этом узнали?
— Утром мама написала в Telegram… Это было максимально неожиданно. Я много плакала, хотя со мной это не часто в жизни. Но это были слезы, которые не могла сдержать. Сейчас я это приняла, хотя иногда мне грустно. Но, скажем так, я, возможно, более философски, чем многие, стараюсь относиться к смерти. Где-то понимаю: у папы случилось облегчение, потому что он жил очень непростую судьбу. Мой дедушка его единственного из четырех детей избивал в детстве. Несмотря на это, папа вырос очень добрым. И повторял, что никогда на своих детей не поднимет руку. Два года он служил в Афганистане.
Очень грустно, что уже никогда его не увижу, что не удалось попрощаться. Последний раз мы виделись в 2020-м. Мы были у родителей с Родиком (старший сын Александры. — Прим. ред.). Папа с ним купался, играл, что-то мастерил в гараже. У меня даже какие-то фотографии остались.
— В этом посте вы очень по-доброму написали про отца и признались, что у него были проблемы с алкоголем. Почему вы решили публично про это рассказать?
— Не знаю, наверное, потому что всю жизнь этого стыдилась. Я не могла часто пригласить кого-то домой, потому что не знала, папа будет трезвый или нет. Казалось, у моих друзей в семьях все было окей, а у меня совсем не так. Из-за этого ощущала себя хуже.
Возможно, этим постом хотелось подвести рефлексию для себя самой. С одной стороны, чтобы понять: этого не надо стесняться. С другой, признать: я не одна такая. Оказалось, у многих знакомых и друзей в семьях были такие же ситуации дома.
— Вы говорите про стеснение, при этом вы кажетесь очень уверенной в себе.
— Я много над собой работала. На самом деле я была очень неуверенная в себе. Если живешь в семье, где кто-то страдает алкоголизмом, это растит из тебя созависимого человека. Твой мир строится вокруг того, придет ли, условно, папа пьяный или нет. Когда ждешь, что на Новый год он принесет елку, ты будешь ее украшать, а он не приходит, и елки нет… А потом он появляется в сильно нетрезвом состоянии… Когда раз в пять лет папа приносит пенал и куклу, и ты помнишь это всю жизнь. Как ребенку это все непросто. Как девочке — тоже, когда качественного внимания отца нет.
Но то, что у папы были проблемы с алкоголем, не значит, что я меньше его ценю. Он мне многое дал. В том числе уровень моего интеллекта, он был достаточно умный.
«Я всегда жила с убеждением: за что бы ни взялась, все сложится. А здесь произошло обратное»
— Давайте поговорим про вас взрослую. В 2022 году в эмиграции вы запустили свой стартап. Расскажите о нем.
— Это было приложение для команд, которое позволяло хранить информацию о проекте, создавать схемы, взаимодействовать друг с другом. Альтернатива Google Drive, скажем так, для командного взаимодействия.
— В Беларуси вы были главой правозащитной организации «Ее права». В 2021-м ее, как и многие НГО, ликвидировали. Сложно снова решиться на что-то свое, когда понимаешь, что дело жизни можно так легко потерять.
— Мне хотелось попробовать. Вообще, стараюсь жить по принципу: «Лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал». Конечно, было страшно: направление для меня совершенно новое. Но поддерживал предыдущий успешный опыт. Хотя, по факту, все оказалось гораздо тяжелее. Запустить свой стартап в IT очень непросто.
— В мае вы написали, что закрываете проект. Почему так случилось?
— Ой, там много причин. Существует такой подход lean startup (когда продукт запускают небольшими шагами. — Прим. ред.). В нем есть ряд правил. У меня был опыт работы проджект-менеджером в IT, я прочла массу литературы, прекрасно знала, как надо делать. Но почему-то поступала не так, как написано в книжках, а наоборот. В процессе это понимала, но продолжала. Вообще, очень многие с первой идеей носятся, как с единственной возможной. Боятся провалиться, тянут до последнего, вкладываются. А стартап — это штука, где надо действовать быстро. Запустили, не пошло — следующий. С кем ни поговоришь, у многих выстреливает пятая, шестая или только десятая идея.
— Настолько сложно было сказать себе стоп?
— Полгода решалась. Потом случился день, когда полдня лежала на диване и просто не могла встать. Тогда поняла: это финальная точка. Потому что обычно я всегда в движе, впереди планеты всей, а тут легла — и все. На следующий день приняла, что закрываю проект.
Вообще, признать, что не получилось, было сложно. Я всегда жила с убеждением: за что бы ни взялась, все сложится. А здесь — произошло обратное. Понадобилось время, чтобы смириться и отпустить. К тому же в процессе работы многие в меня не верили, говорили: «Не выйдет, это все не то». И тут принять свое поражение, это еще и эго свое задвинуть, гордость убрать и согласиться: «Да, они были правы».
— «Они» — это какие-то конкретные люди?
— В стартапах такое слышишь сплошь и рядом. Самое тяжелое — идти против течения неверия, потому что шансы, что у тебя получится, объективно очень малы.
— Чем теперь займетесь?
— Есть ряд интересных проектов и предложений. Хотелось бы присоединиться к новой команде и создавать IT-продукты вместе [с ними].
— В одном из постов вы писали, что чем ярче светишь, тем больше может быть у тебя завистников. С учетом того, что наше общество достаточно патриархальное, случалось ли вам сталкиваться со стереотипами вроде: «Жена успешного мужа, он во всем помог»?
— Да, конечно. Особенно сейчас после переезда приходилось слышать, что ты сама никто и звать тебя никак. Где-то меня это обижало, а потом поняла: я мужу действительно за все благодарна. Он меня всегда поддерживает, и, мне кажется, так и должно быть. Мы все в семье так делаем. Если кому-то станет легче после того, как он скажет: «Ты добился успеха, потому что тебе кто-то помог», пускай. Но я знаю свою ценность.
«Справляться с Яном оказалось стопроцентно проще: нет шока, который был со старшим»
— Расскажите, как решились на второго ребенка, в одном из постов вы шутили, что для вас это было непросто, так как «знала, во что ввязываюсь»?
— У Яна со старшим братом шесть лет разницы. В какой-то момент поняла: наверное, уже готова и хотела бы еще ребенка.
— С Яном было легче или сложнее, чем с Родериком?
— Ребенок был крупный, живот огромный, и из-за этого было тяжеловато перемещаться. Да еще и лето оказалось очень жаркое (улыбается). А так в целом все нормально. У меня был замечательный врач, в больнице прекрасный персонал, поэтому португальские роды мне очень понравились.
Справляться с Яном оказалось стопроцентно проще: нет шока, который был со старшим. Наоборот, уже все знаешь, понимаешь. Со вторым ребенком даже в большей степени наслаждаешься происходящим. И спала я гораздо лучше, потому что кормила лежа.
— Как сейчас у них дела?
— Родерику уже восемь, Яну — три, осенью он пойдет в «прескул» (дошкольную группу. — Прим. ред.). Так вышло, что школа в Мафре ближе к дому, куда мы изначально отдали Родю, ему не зашла. Попробовали другую, и там очень понравилась. Она, как мы и хотели, интернациональная. В округе Лиссабона они есть, но их не так много. Сейчас и Ян пойдет туда.
— Не у всех детей в эмиграции получается легко влиться в новый коллектив. Как это происходило у Родерика?
— Школа, которая ему не понравилась, одна из лучших и самых известных международных школ Португалии. Она американская, с выстроенными процессами, высоким профессиональным подходом к обучению и так далее. В основном здесь всем нравится, наша ситуация — это какие-то индивидуальные особенности ребенка. Не знаю, как это объяснить…
Родя глубоко чувствующий мальчик. До этого он занимался в небольших школах, где его знали все учителя, а он — их. Сын ходил туда с маленького возраста (речь о «прескул». — Прим. ред.), и чувствовал себя там как дома. А здесь так совпало, что мы переехали из Лиссабона, начался учебный год, первый класс… Друзей нет, школа крупная. Она сильно заточена именно на обучение и в меньшей степени на взаимодействие между детками. Возможно, там ему не хватило какого-то персонального подхода, домашнего тепла.
— Как вы стали понимать, что сыну там очень некомфортно?
— Наш очень общительный ребенок, у которого быстро появляются друзья, говорил, что у него там вообще нет ни одного друга. Мы подождали полгода, думали, адаптация. Но ситуация не изменилась. На следующий год у него начались бесконечные болезни. Хотя с ним никогда такого не было. С мужем сошлись во мнении, что это психосоматика. Родя просто все время не хотел идти на занятия.
Слава богу, мы прислушались к нему и не настаивали. Это не вина школы, просто она ему не подошла. Хотя там такие facilities (помещения и оборудование. — Прим. ред.). Она хорошо оборудована, новая, в общем, шикарная. Но иногда для детей не столь важно, как круто выглядит учебное заведение, а нужны душевность и теплота. Когда искали новую школу, уже смотрели в отзывах, чтобы она была такая.
— В конце и вас спрошу о душевности. Что делаете, чтобы спасаться от грусти, когда накрывает?
— Наверное, в этом плане очень помогают дети, спорт, друзья и активность. Стало грустно — встала, вымыла весь дом, приготовила еду или попрыгала, сходила с подружкой на просекко (что тоже важно). Если идет эмоциональное застревание, спад, надо включить физику — банальный спорт. Физика заземляет, успокаивает — и грусть как рукой сняло.
Поблагодарить за статью